Мифологическая структура инвективы

Поскольку «анализ мифов есть средство выявления первичных структур сознания» (Маковский, 1996, с. 18), изучение инвективы как психолингвистической, социолингвистической и лингвокульторологической системы в мифологическом аспекте представляется особенно актуальным. Предметом данной главы являются глубинные мифопоэтические элементы, раскрывающие природу табуированной лексики.

Безусловно, прежде чем приступать к анализу собственно французских инвективных мифов, необходимо рассмотреть структуру табуированного мифа вообще, его отличие от конвенциональных мифологических образов и функционирование в сознании носителей языка.

Миф, согласно Р. Барту, - это слово / «Le mythe est une parole» (Barthes, 1957, c. 215). А слово, по мнению М.М. Маковского, представляет собой «семиотический знак, символ, семиотическую формулу того или иного мифопоэтического образа» (Маковский, 1996, с. 20).

Таким образом, диалектическое единство мифотворческого сознания и языковых процессов является весьма важным для понимания речеповеденческих установок в современной культуре. «(...)миф – это коммуникативная система, это сообщение (message). Из этого следует, что миф не является неким объектом, концептом или идеей, это образ значения, это форма» (Barthes, 1957, c. 215).

Р. Барт также отмечает: «миф – нечто социально детерминированное, некое «отражение» (...) миф заключается в том, что культура превращается в природу или по крайней мере социальное, культурное, идеологическое, историческое превращается в «естественное» (...) Будучи словом (от греч. mythos), современный миф подлежит ведению семиологии: она позволяет «исправить» производимую мифом инверсию, разложив сообщение на две семантические системы – коннотативную, означаемое которой носит характер идеологический (а значит «правильный», «не перевернутый», а в более ясных моральных терминах - цинический), и денотативную (видимо-буквальное значение образа, вещи, фразы)» (Барт, 2001, с.331).

С другой стороны, М.М. Маковский отмечает: «Мифологический образ является непосредственным выражением чувств и переживаний человека, его чаяний и волевых импульсов. При этом чувства преобладают над интеллектом; эмоции над мыслью, волевые импульсы – над сознанием. Миф направлен на утверждение человеческих желаний и организацию коллективных действий, на внушение как чувства единства между членами коллектива, так и чувства гармонии (сопричастности) с мировым Целым» (Маковский, 1996, с. 20).

Таким образом, мифологическая составляющая языковых единиц есть результат алогичного, ассоциативно-эмоционального мышления. В основе мифологического мироощущения, по М.М. Маковскому, лежит образность: «Оно (мифологическое мышление) представляет собой творение в воображении с помощью воображения иной действительности – субъективной и иллюзорной, служащей не столько для объяснения, сколько для оправдания определенных («священных») установлений, для санкционирования определенного сознания и поведения» (там же, с. 15). Язык в этой связи является «своеобразным кладбищем метафор» (там же, с. 16), поскольку по своему происхождению каждая метафора представляет собой «маленький миф» (там же).

В предыдущей части данной работы был сделан вывод о том, что инвектива представляет собой антиметафору. Из этого следует, что в процессе обсценного семиозиса ни о каком сообщении (message, по Р. Барту) не может быть и речи, поскольку антиметафора – это, прежде всего, отсутствие передачи некой информации адресату. Таким образом, встает вопрос о целесообразности рассмотрения такого явления, как инвективная коммуникация: ведь если основной целью всякого человеческого общения служит передача говорящим адресату некоторых знаний о мире, то такого понятия, как обсценная коммуникация вообще не существует. В результате, можно говорить и том, что, коль скоро табу-сема не является коммуникативной единицей, то, следовательно, она и не миф, и не слово...

Думается, что при таком подходе, отрицающем языковую природу инвективы, не учитывается ряд особенностей табуированной лексики, в силу которых она служит неотъемлемой частью языка, как и прочие коммуникативные единицы.

Во-первых, инвектива, как и любой языковой знак, обладает планом формы (акустическим образом) и планом содержания (пусть и антисоциальным), которые являются психичными сущностями и «связываются в нашем сознании ассоциативной связью» (Соссюр, 1979, с. 99).

Во-вторых, когда речь идет о нормативном общении, предполагается конвенциальная метафоричность, т.е. такая передача информации, которая соответствует установленным правилам коммуникации. В случае же с инвективой сообщение тоже имеет место, но вот его природа несет в себе качественно иную сущность. Последняя выражается в сообщении коннотативной информации, источником которой служит табуированность произносимой словоформы. Иными словами, отсутствие предметного (денотативного) плана в обсценном общении отнюдь не является поводом для «исключения» сквернословия из языковой ткани, поскольку передача знания («уникального знания-наслаждения», по З.Фрейду) все же присутствует.

В-третьих, инвектива как социально детерминированный запрет является, наряду с прочими языковыми единицами, определенным речеповеденческим стереотипом. «Одна из наиболее значимых функций культуры – это нормативная функция(...). Каждый культурный стереотип представляет собой сложное соединение социального и индивидуального, освещенное национальной традицией как социально благоприятное, гармонизирующее речевое действие или речевое средство» (Матвеева, 2000, с.46). В данном случае обсценная лексика представляет собой также речеповеденческий стереотип, но, в отличие от иных языковых образцов, он, напротив, расценивается как социально неблагоприятный, дисгармонизирующий общение.

Интересно, в этой связи, следующее юридическое замечание: «Речевое поведение – это поведение личности. Личность же, имея дело с нормой, связана обязанностями и наделена правами(...)речедеятельностная норма общения предстает собранием речекоммуникативных обязанностей прав личности» (там же, с.49). Иными словами, инвектор, нарушая языковую условность, использует такой речеповеденческий стереотип, который идет вразрез с обязанностями носителя языка, что, в свою очередь, провоцирует конфликт.

В результате обсценного словоупотребления, провоцируется как внешний, так и внутренний конфликт, о чем говорилось в §1. Стоит лишь добавить, что роль сквернослова в подобной коммуникации рассматривается в связи с этим как деструктивная (Третьякова, 2000, с.149) и как самодеструктивная (Жельвис, 2004, с.115).

Деструкция, таким образом, служит важной составляющей инвективного мифа, она заложена в табуированном знаке так же, как конструктивность в качестве гармонизирующего начала лежит в основе любой нормативной словоформы.

Метафорически представляя бинарную структуру мифа, Р. Барт пишет следующее: «(...)если я нахожусь в автомобиле и смотрю на пейзаж через окно, я могу, по собственному желанию, сконцентрироваться на пейзаже или на окне: либо я ощущаю присутствие окна и отдаленность пейзажа, либо, напротив, прозрачность окна и глубину пейзажа; но результат этого чередования останется неизменным: окно для меня будет одновременно присутствовать и пустовать, пейзаж будет ирреальным и полным. Точно так же в мифическом означающем: форма здесь присутствует, но пустует, смысл отсутствует, однако он полный » (Barthes, 1957, c.231).

Таким образом, миф как бинарная семиологическая система состоит из прозрачной формы, представляющей собой исторически зафиксированное и социально детерминированное соединение означаемого и означающего, и концепта, который, в свою очередь, «располагает неограниченным числом означающих» (там же, с.227).

Следует также отметить, что концепт по своей природе содержит «некое смутное знание, сформированное нескончаемыми, неопределенными ассоциациями. Необходимо подчеркнуть этот открытый характер концепта; это отнюдь не абстрактная, чистая сущность; это бесформенная, неустойчивая, туманная концентрация, целостность, последовательность которой особенно тяготеет к функции » (там же, с.226).

Об этом же пишет А.Ф. Лосев, понимая, однако, миф более узко, нежели Р. Барт (то, что последний расценивает как концепт, т.е. составляющую мифа, у первого является собственно мифом): «Миф есть вещная определенность предмета, рассматриваемая с точки зрения нагнетения всякого иного смысла, выходящего за пределы данной вещной определенности, который только может быть принципиально связан с этой «определенностью» (Лосев, 1993, с.774).

Следует отметить, что Р. Барт понимает миф более широко, нежели другие семиотисты, придавая ему статус языкового знака, в то время как А.Ф. Лосев, М.Ю. Степанов, М.М. Маковский и пр. склонны рассматривать его как «концепт» в терминологии Р. Барта.

Поскольку целью нашей работы не является терминологическое разграничение вышеописанных явлений, представляется целесообразным сформировать четкое понимание той внеязыковой сущности, что лежит в основе табуированной словоформы и обусловливает ее антисоциальную природу.

Рассматривая инвективу, представляющую собой как всякий языковой знак бинарную семиологическую систему, следует отметить ряд особенностей, присущих лишь табуированным словоформам.

Возвращаясь к теории Р. Барта, нужно сказать, что в случае с инвективой мы имеем несколько иной вариант взаимодействия формы и концепта в мифе. Развивая метафору Р. Барта в этом ключе, можно сказать, что «окно», сквозь которое в любом другом случае виден некий «пейзаж», здесь не «прозрачно». Более того, инвективная форма никогда не оказывается пустой по отношению к наполненному концепту. Скорее наоборот, последний, обозначая некое естественное явление (дефекация, половой акт, половые органы пр.), т.е. некую предметную информацию, опустошается за счет табуированной формы, к которой и приковывается внимание коммуникантов. План означаемого в инвективной форме, таким образом, не обладает столь четкой семантической очерченностью (закрепленностью за звуковым комплексом некоторого количества значений), как в других языковых единицах, что, в свою очередь, обусловливает полифункциональность инвективы.

Иными словами, инвектор оказывается «по ту сторону запрета», нарушая не только социальное установление, но правила стандартной коммуникации, привнося в общение иррациональный, деструктивный элемент, заключенный в форме инвективного мифа.